Sep. 11th, 2012

post

Sep. 11th, 2012 09:15 pm
porcorosso: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] milij_rizhik в post

Originally published at Adventure-Press. Please leave any comments there.

Сегодня мы рады представить наших друзей и единомышленников: журнал “Искатели приключений”. Мы долго изучали друг друга и стеснялись – взаимно и молча. Но, наконец, разговорились два г. редактора –  Сергей Олюнин (Искатели Приключений) и Елена Соковенина (Эдвенчер Пресс).

Мы должны же знать, чем живут и дышат коллеги.

Елена Соковенина:

-  Давайте начнем как Бог на душу положит. Вот, например: почему Вы выбрали викторианскую эпоху? Да и уместно ли называть ее викторианской, если речь идет о России?

Сергей Олюнин:

- Я вырос на книгах Хаггарда, Жаколио, Киплинга, Жюля Верна. Может быть, поэтому мне и по сей день тепло, когда я думаю о том времени, о периоде между нашей турецкой войной и их второй бурской (условно, конечно). Да, я по сей день люблю этих героев, влажную жару английских станций в Индии и ленивый полдень в краале Южной Африки. Однако еще больше я люблю тех мальчишек, которые брали в руки только что пришедшие по почте романы. Они росли на примере героев дешевых, но чертовски увлекательных книг. Они были готовы помнить их всю жизнь и подсунуть когда-нибудь своим детям, чтобы потом вместе обсудить приключения Натти Бумпо или Алана Квотермена. Вот только их очень скоро вымело из России и из жизни. Вместе с их романтикой.
Вот мне и захотелось однажды представить себе, каково было «работать» на ту аудиторию. Искать темы, интересные им, мальчишкам рубежа эпох. И взрослым, не утратившим душевного задора. Писать так, чтобы у них в душе что-то шевельнулось. Предлагать иллюстрации, которые им было бы интересно рассматривать снова и снова, мечтая об этих ружьях, женщинах и странах.

Read the rest of this entry » )

- Почти мои мысли… Только я сделала немножко по-другому: у меня “точкой отсчета” были Том Сойер с (особенно) Гекльберри Финном. Мне очень хотелось прочесть книгу о том, как они стали взрослыми, и тоже с этим духом: это должны были быть не просто Том и Гек, какими их описал Марк Твен, а мои. Русские. Русскими я делать их побоялась: понимала, что как бы ни казалось, что знаю бытовую реальность того времени, на самом деле это неправда. “Выйдет плагиат, – подумала я. – Хуже того, плагиат, который опознает каждый, у кого в доме похожие книжные полки. А таких – тысячи”. Мысль, однако, не давала покоя. Мне нужны были эти двое, только, как бы сказать, несколько другие. Не только более близкие душой тем мальчишкам, которые играли с друзьями в индейцев – сами такие же мальчишки. Должно было быть еще что-то. Потом, если Россия – а мне хотелось начала 1900х, 1920х и, может быть, даже 1930х – Вы же понимаете. Война. Такие темы и вопросы, которые я (по крайней мере, на тот момент) трогать не рискну. Слишком серьезно. А еще была Америка, любимая ТА Америка – Америка О’Генри. О котором, как я с изумлением услышала от знакомых в США, почти ничего не помнят там, и, кстати, уже мало, кто интересуется здесь – я про территорию бывшего СССР (сама из Риги). Но, может быть, сильнее всего было то, что Америка, Европа тех лет так здорово напоминали нас сейчас… я не знаю, это, вероятно, просто потому, что меняются на самом деле только декорации, люди – нет. И, словом, стало оформляться. Сначала трусливо – в рассказы, сценки. Потом оказалось, что я вижу, слышу и вообще беседую с двумя молодыми людьми. Так появились “Пять баксов для доктора Брауна”… Вам как кажется – это было время, похожее на наше?

- Мне кажется, что все же люди были пусть в мелочах, но другими. Хотя бы потому, что читали другие книги. Что журналы публиковали совсем другие сенсации. Что сам фон жизни был другой – открытый в будущее. В те годы не могла появиться литература постапокалипсиса – уныния было меньше. Впрочем, может быть это всего лишь мои прекраснодушные мечтания. Люди полагали, что человечество отдало свой долг смертоубийству и что другой мировой войны просто не может быть, потому что человек достиг предела жестокости. И впереди исправление содеянного и лучшая жизнь.

- Постапокалипсиса – по крайней мере, в книгах, было меньше. Хотя точно так же ходили слухи о конце света – конец одного века и начало другого, тут без конца света не обойтись. Кометы и прочее. Но, видите, у людей тогда был восторг перед чудом жизни. Технический прогресс здорово способствовал такой, что ли, вере в чудеса. А вот у нас нет такой веры. Мы уже ничего не замечаем. Пропала способность восхищаться. Вот героическая романтика – она где? А без нее жизнь же насквозь безвкусная, бесцветная, только и остается, что, как попугайчик, уговаривать себя: все хорошо, все хорошо. Это ужасно. Без ощущения боли не может быть ощущения счастья. Его нельзя почувствовать. Так же, как нельзя ощутить прелесть сухих, выглаженных брюк, если вы до того не шлялись по болотам, не бегали в шторм по палубе, ну, хотя бы просто не жили в нужде. Может быть, именно ужас перед еще одной войной сотворил эту боязнь любых сильных переживаний. Они же со смертью связаны, понимаете? Все настоящее связано со страхом смерти. Поэтом любые, вообще любые сильные чувства стали не нужны. Только, если это игра. Понарошку. Как в передачах, где кто-то рискует жизнью, но при этом застрахован со всех сторон. Все эти ТВ-шоу, изображающие жизнь “на настоящем острове”. Я смотрела и думала: это ведь то же самое, что пить кофе без кофеина, есть конфеты с сахарозаменителем – и так далее. Ну, не настоящее. Дело тут не в том, что нужно обязательно ломать себе шею. Нужно ощущать себя живым, настоящим. А живой может умереть. Или стать несчастным – и никакие пособия “Как стать счастливым” не помогут, потому что человек рискнул самым важным – и проиграл. Так получилось. Ему станет легче – но спустя долгое время. У нас же невозможно страдать долго. У нас вообще нельзя страдать. Это неприлично. Неприлично самопожертвование. Доверие неприлично. Потому что – ну, как же, тут же можно оказаться уязвимым.

- Пессимистично, но по сути верно. Чувства-то остались, только потолок их изменился. Как мои знакомые, которые во время оно, въезжая в хрущевку из старого фамильного дома, были вынуждены частью попилить роскошную мебель, частью снести на помойку – не влезал старый быт под потолки в два тридцать.

- Да, вещи… Мебель, книги – и тут мало, что можно сделать. Но кое-что можно, пусть даже мало. Важно именно делать. Один спасенный шкаф… Впрочем, дело не в шкафе. Мы оба понимаем, что пришли к ужасному выводу: наш мир нас не устраивает. Наше время нас не устраивает. Вот Вас оно устраивает?

- Естественно, нет. Можно было бы сказать, что я просто не знаю других времен, может, в них я тоже чувствовал бы себя неуютно. Но вот скоро на сайте появятся мемуары моего прадеда – он был физиком, достаточно скупым на эмоции человеке, но описанный им мир меня устраивает. Мне в нем уютно и спокойно. И не страшно.

- Мемуары деда – очень хорошо. Будем ждать. А про время так: мне страшно, но я знаю, что оно того стоит. Это и того времени касается, и нашего. И вот смотрите, что получается. Сначала мне хотелось создать мир, похожий на тот. Чтобы все было по-настоящему. Это ведь можно сделать, кому, как не Вам знать. И в нем спрятаться. Закрыться навсегда. Первое оказалось относительно легко, исполнимо, по крайней мере, а вот второе… Во-первых, я не помню другого такого времени, когда, желая закрыться от людей, столько бы общалась, объясняла, показывала – делала все то, от чего именно и собиралась отказаться. Само создание своего мира этого требует, чисто технически. Вот мы с Вами по этой причине разговариваем даже. А во-вторых… понимаете, текст – это же разговор всегда. Так что в любом случае изоляции не получается. Получается наоборот. Вы как, много единомышленников встречаете?

- Единомышленников не видел пока. Заинтересованные люди есть – судя по тому. что журнал читают (вроде бы). Вот сколько из них любопытствующих (что тоже хорошо), а сколько романтиков-эскапистов – сказать невозможно. Еще специфика основной работы – я сижу дома и работаю по сети. Сознательно выбрал дауншифтинг – не могу больше ходить в присутствие и видеть, как уроды, примазавшиеся к журналистике, делают нынешнюю прессу, ни уха ни рыла в этом не смысля. Так что верстаю себе корпоративный журнальчик и имею время уходить в свой мир.

- То же самое. Но смотрите, как интересно. Про эскапистов – их больше, как ни крути. Это не значит, что они уроды, но это значит, что они не знают многих вещей. Простых вещей. Вот, например, Светозар Чернов (а он не только автор Эдвенчер Пресс, но и мой партнер, и соавтор) на днях смеялся: “Ты преставляешь себе запах лакрицы?” Лакрица – не конфеты, а корень, как раз была у меня в доме. Я говорю, представляю, так себе запах. Резкий и гадкий. “Хорошо, – говорит Светозар Чернов, – а запах дохлой крысы ты себе представляешь?” Я говорю, ну еще бы. “А теперь, – говорит Светозар Чернов, – представь себе запах лакричного корня, запах дохлой крысы и самого Тома Сойера, который держал одно в кармане, второе на веревочке, мылся раз в неделю, уже не говоря о том, как часто стирались его штаны”. Я представила. Вот это, коллега, и есть та самая реальность, в которой нам с Вами не страшно. Вот Вам страшно представить, что Вы живете в мире, где пахнет потом, кошками и заводской гарью?

- Нет, это довольно сложно. Это одна из причин того, что мне достаточно Лондона Диккенса. Вычитанного у Диккенса. Я не хочу машину времени, потому что мушкетеры воняли посильнее Тома Сойера. Но я не хочу этого знать – мне довольно придуманного мира, который лишь имеет те же самые географичесикие названия, что и мир настоящий. И в Лондон я ехать категорически не хочу. Это не самая, надо сказать, правильная позиция – ладно я не хочу в настоящий мир выходить, я по нему уже довольно нагулялся. Но ведь сына надо в него определить. А он у меня тоже романтик, живущий в своих прекрасных мирах. Вот это по-настоящему страшно.

- Да, это страшно. Вы, кстати, почти дословно процитировали сейчас СЧ. И это по-настоящему важно. Вот Чернов считает, что я не выжила бы элементарно в мире с одними только такими запахами. Может быть, он прав, а может, и нет. Сложность в другом. И то время, и наше нужно принимать целиком – со всеми запахами. То же и с людьми – их нужно принимать со всеми недостатками. Нет, я не о том, что всех нужно любить, еще чего. Я мизантроп и мизантропом умру. Но дело в том, что нужно чувствовать и понимать не только дохлую крысу в кармане Тома Сойера. Мы, например, веселимся над тем, как часто в текстах мелькают ночные горшки. Я говорю: “Все, пишем третью книгу “Пяти баксов”. Думаю обойтись без горшков”. Соавтор: “Ну-ну”. И, что ты будешь делать, буквально через главу – горшок! А не горшок, так больничное судно. А не судно, так клозетный бачок. Ужас какой-то. Это смешная деталь, но это, как бы сказать, такое отражение того, что мы на самом деле делаем: все по-настоящему. Резонанс бывает забавный. Например, есть такой отзыв от читателя: “почему, мол, у вас такой сильный, энергичный и в целом положительный персонаж как Саммерс в какой-то момент ведет себя, как тряпка? Почему ему нужны “костыли” в виде компаньона и еще одной дамы?” Да потому и нужны. Все нужны друг другу. Эта короткая фраза – квинтэссенция всего, что мы на самом деле делаем. Все нужны друг другу. Саммерс, например, “мотор” для окружающих, но при этом – прожженный эгоист с такой, знаете, манишкой величия. Маллоу – дипломат, но при этом трус. Доктор Бэнкс – фурия. У нее железный характер, у нее все правильно, и только чувство собственного достоинства мешает ей открыто называть окружающих ничтожествами. При этом я Вам ответственно заявляю, что эти трое – несомненно положительные герои. Горшок и прочие жизненные подробности только делает их более земными. Врать не буду: мы любим поиздеваться над идеалистами. Но дело не только в этом. Ну, нельзя представить себе никакого живого человека без этого низкого, слишком наглядного демонстрирующего его принадлежность к простым смертным. То, как вы себя чувствуете, нужно ли вам в туалет, сколько у вас при себе денег и как вообще у вас дела – определяет все ваши поступки. Получаются такие две стороны реальности: внешняя и внутренняя. Вместе они образуют целое. И точно так же  - в нашей с Вами жизни. Пожалуй, именно этим путем мы предполагаем несколько вмешаться в идеализированные фантазии мечтателей. Просто мы тоже мечтатели и знаем цену этому качеству. Нет, мы не отрицаем героическую романтику. Мы ее дополняем. Поэтому такая вещь как нравственный подвиг у нас не бросается в глаза, читатель должен либо увидеть его, либо не заметить – это уже от него зависит. Героическая романтика в чистом виде тоже нужна. Причем, нужна как юношеству, там и людям взрослым. Но это две сущности одного целого. Вам, как я понимаю, более близко второе?

- Да, люблю романтику в чистом, неправдоподобном виде. Но нужна она мне, скорее, в творчестве, нежели в реальной жизни. Потому что писатель оттого и писатель, что умеет сделать стопроцентно положительного героя не скучным – да хотя бы тот же Диккенс (ранний, естественно). А жизнь – фиговый писатель. Положительные в ней скучны и не располагают к общению.

- Нет, отчего же. Жизнь – очень хороший писатель, ей бы Нобелевку дали. Проблема в том, что мы хотим от нее раннего Диккенса, а она отчего-то выдает то Достоевского, то Паустовского. Плохо просим? Неверно формулируем? Не знаю. Но знаю, что когда, как бы сказать, пополняешь арсенал впечатлений, это здорово влияет на качество текста. Я, например, знаю, что если положительный герой в жизни скучен – то он не положительный. Ничто хорошее на самом деле не может быть скучно. Проверено опытом. А почему Вы думаете, что положительное обязательно скучно?

- Не для меня – для читателей, разучившихся воспринимать литературу”про хороших”. Ну кто читает Копперфилда? Сумасшедших нет. Им скучно. Ведь скучно же? Впрочем, и про Тома Джонса нынче читать не станут. А он временами мерзковат. Так что, наверное, я не прав. Критерий другой.

- Да, про Тома Джонса согласна. А Вы заметили, что в книге автору временами приходится подчеркивать такое качество как обаяние Тома? Не деталями, а вот именно словом. Хотя я считаю, что это правдивый образ положительного героя. Реалистичный. И еще думаю, что как раз такие нам сейчас и нужны. Только… только то, что называется бытовым кодом должно быть другим.

- Может быть иной код. Но, наверное, должен остаться и тот, старый, требующий культурного слоя, пожирнее и поплодороднее? Иначе следует освободить место в библиотеках, выволочь оттуда рухлядь. Как футуристы мечтали.

- Нет, ни за что. Ничего выволакивать не нужно. Но время требует кое-что объяснить, кое-что добавить, кое-что сделать короче. Например, длинные и невероятно подробные описания природы в духе Руссо, согласитесь, теперь излишне тяжелы. Более того, при всем желании соблюсти “ту” стилистику, я ощущаю, что каждая деталь должна работать. Ничего лишнего. Но это вообще качество хорошего текста, время тут ни причем. Да и футуристов выволакивать не надо. Они свою задачу – отразить дух нового времени – выполнили и ушли. А классики остались и всегда будут. У них задачи крупнее: не злободневность, а вечность. То, что всегда важно, в любые времена. Мне, кстати, футуристы нравятся. Не все, конечно, но они здорово помогают понять “ту” жизнь, ощутить ее. Они скорее реагент, чем что-то самостоятельное. И они, боюсь, здорово похожи на нас, только вывернутых наизнанку. Они удаляли лишнее, отмертвевшее (хотя порой и перегибали палку), а мы – возвращаем выплеснутых с водой младенцев. И, может быть, тоже перегибаем палку, хотя я и не могу понять, где. В идеализме? В том, что мы строже к моральным качествам? Вы, кстати, как к людям относитесь?

- К людям – без восторга. Хотя звучит гадковато.

- Да, без восторга. Это, может быть, детская черта, но у меня лично имеется ужасная, невытравляемая потребность восхищаться. Даже дурак должен быть таким, чтобы я могла сказать: “Ой, смотри! Вот это да! Вот дает!” Но палитра поступков сегодня бедна до того, что и означенный дурак – подарок. Кстати, а знаете, мне не раз приходило в голову, что точно так же скучно жили и наши мечтатели сто с лишним лет назад.. Должно же было их что-то толкать на то. что они сделали?

- Наверное, вообще мизантропия – не лучшее чувство – если глядеть со стороны.

- Да, кстати, а что это я разворчалась. Интересный дурак – в самом деле подарок. Не будь таких – имели бы мы сегодня Ильфа и Петрова, Аверченко, или – ближе к нашей общей эпохе – Диккенса или Джерома? Вот только в книге отчего-то очень смешно то, что совсем не смешно в реальной жизни…

- А палку мы перегибали бы, если бы взялись сейчас факсимильно печатать прессу прошлых лет. Попытались бы заставить читателя жить в том времени. А мы просто показываем, как ПО НАШЕМУ ПРЕДСТАВЛЕНИЮ тогда жили.

- Ну, я бы сказала, что отличить Ваши тексты от оригинальных нелегко. Я, например, как раз долго сомневалась, не факсимильное ли это перепечатывание. Потому что, понимаете, матчасть нужно знать так, что даже ошибки должны быть “те”. И они должны быть, как были у Дефо и Конан Дойля. Просто в силу их знаний и представлений. У современного автора на порядок больше возможностей что-то уточнить, что-то проверить. Об этом стоит помнить. А все тексты в журнале – Ваши? Или есть еще авторы?

- Поначалу была пара текстов, взятая у приятелей Христа ради – денег-то я платить не могу за публикацию. Но это происходило оттого, что я зашивался и не успевал найти хорошую тему, а журнал надо было сдавать (тьфу, выкладывать). Понимаю, что это бред собачий, но привык работать к определенному сроку – с 79-го года в прессе. Этого уже не вытравишь. Но если текст не подписан – значит, он мой. Мне с ними интересно. Я же становлюсь другим человеком, когда пишу стилизации – то репортером, а то и писателем. Под Стерана вот пытался “косить”, под Гашека даже. Это еще с тех пор идет, как я активно занимался переводом – там тоже имело смысл полностью перевоплотиться в автора и от его имени писать. Осторожненько, конечно, но все же…

- Да, это увлекательный процесс. А я, кстати, ничего не знаю о Вашем прошлом.

- Вот к вопросу о скучности персонажа – самое то. Ничего интересного – С 17 лет как переступил порог “Литгазеты” (еще той, великой), так с тех пор только редакции меняю. Чем ближе к сегодняшнему дню, все чаще. И вот, наконец, осел дома. Освоил две редакционные профессии – писать и верстать (учился второму еще на горячем наборе, со строкомером в руках – романтика!). Были” Известия”, был ИД “Бурда”, газета “Мир новостей”. На ней и подорвался – не смог больше смотреть в оловянные глаза вечно пьяненького начальства, пришедшего из совсем другой профессии. Для души были переводы с английского. Главный труд на этом поприще – поэма Кристофера Смарта Jubilate Agno – безумный текст огромного мизантропа и влюбленного в весь остальной мир человека.

- А что Вы писали в “Литературной Газете”? Про остальные даже не знаю, стоит ли спрашивать. У пишущих людей в этом смысле примерно одинаковые истории… Но вдруг. О чем Вы писали?

Кстати. Мизантропов я как мизантроп понимаю. Это люди, которым больно жить. У них что воображение, что чувствительность – переразвиты, энергии и готовности бежать-делать – много. Поэтому они представляют, как можно было бы, если бы не… – и вот это делает им больно. Остальные этого не понимают. Потому что мы с Вами – люди ненормальные. Нормальных людей заботит их комфорт и благосостояние. А для на комфорт в другом состоит. Для Вас он в чем?
- В Литгазете я как раз был макетчиком – меня там учил удивительный человек именно переводить. Так что поначалу только эти и занимался – макет – перевод – макет – типография. Писать начал очень поздно, в Бурде, надо было защитиься от немецкого порядка, который там насаждался (наверное, правильно). Мне отдали в главноредакторство кроссвордный журнал, который я попытался превратить в некую предтечу “Искателей приключений”. Назывался журнал гадко – “Разгадай”. Терпели немцы мои выверты, надо сказать, долго. Там и руку как следует набил, потому что как всякий плохой главный редактор предпочитал объяснять задачу на собственном примере.
- Хорошее сравнение. И набили отлично.

А я долго писала на разные журналы в Риге – почти везде внештатно. В небольшом городе формат – хуже топора. Нашла несколько изданий, где давали относительную свободу и там увлеклась жанром биографии. Потом все больше ощущалось, что самые увлекательные задания относятся отчего-то к концу 19 – началу 20 в. Потом эти журналы умерли. А еще потом меня пригласили в журнал для родителей. Причем, на сказочных условиях: делать проект с чистого листа, с практически полной свободой действий. Пришлось писать в разных жанрах, в том числе – невероятно! – пропихнуть такой непопулярный для семейного журнала жанр как рассказы и фельетоны. Придумала своего сквозного героя – такого мальчика по имени П. Осликов. И какое-то время мы с этим мальчиком очень хорошо жили и работали. Но через год я стала понимать, что хочу чего-то другого, собственного. Оставаться дальше в журнале стало невозможно. Впрочем, и этот журнал скоро умер. Но меня там уже не было. Я писала  скетчи про викторианского дворецкого, перенесенного в наше время. Никто их не печатал, потому что писались они в ЖЖ.  В историях с дворецким все было неправильно, но, кажется, смешно. Его любили. А еще потом я решила покончить с писанием. Последний рассказ – пусть даже рассказ, про тот самый дуэт молодых людей – и, думала, все. Буду жить, как все нормальные люди. Готовить обеды, ходить с семьей в кино и магазины. Так до сих пор и пишу – последний. Параллельно имеются планы – на художественные вещи и нон-фикшн.

- Забыл про Ваш предыдущий вопрос. Комфорт для меня – это покой. И душевный. и телесный. Семья под боком. Не просто есть, а именно под боком. Книга, камин, написанный текст, которым доволен хотя бы в течение получаса. В общем, ничего оригинального.

- Да, в самом деле. Хоть прическу поправляй – как в зеркало смотришься.

Это была ирония. Душевный комфорт – это же бомба. Для кого-то он – отсутствие событий, а для для некоторых – вот свой журнал, например.

У меня, к примеру, камин уже несколько лет как относится к безвозвратному прошлому. Впрочем, надо отметить – не скучаю. А такой неприличный вопрос – на что же Вы живете?

- Живу я на то, что худоджничанью и верстаю корпоративный журнал по интернету. Полная свобода действий. Работа приятная и редакция (еще 2 человека) еще приятнее. Вижусь с ними, правда, только в день зарплаты. А камин электрический, какбудтошний. Портал только сам сделал. Так что этот предмет – просто символ того, чем я занимаюсь: прищуришься – вроде все старое, оттуда, глаза откроешь – ан нет, новодел. Слово в данном случае употреблено без негативного оттенка. Потому что зато не дымит.

- Ну, тоже да. А я перебиваюсь редактурой, статьями иногда и вот теперь уже версткой. Финансово все еще туго, хотя динамика мне нравится. Это год – первый, когда книги стали приносить деньги. И нерегулярно, и не очень много, и вообще непредсказуемо – но факт. Под Рождество продали 5000 экз. на Аймобилко. Отрикошетило в Литрес. Теперь вот оформляем договора с другими реселлерами, завелись новые авторы – уже давно не хватает ни рук, ни времени.

- А Вы создавали некую фирму, или так и остались частными лицами, объединенными идеей. А сколько лет уже живет издательство?

- Зарегистрировали предприятие в Риге. Самой идее, вероятно, лет пять. Юридически – с января этого года. Фактически – года два. Сначала я просто продавала свою единственную книгу у электронных реселлеров, а потом умер Степан Анатольевич. Это парадная половина Светозара Чернова. Я знала, что у него остался соавтор, и знала, что этот соавтор живым от меня не уйдет, пока не согласится доработать те тексты, которые остались в работе. Коллега – Уна Андерсоне, с которой мы в свое время работали в журнале (и, кстати, в тот период были едва не в ссоре – по соображениям резко разделившегося образа жизни) сделала мне сайт. Очень скоро сайт стал нашим, а зимой, после того, как убедились, что книги продаются (М.Р. Маллоу – это тоже соавторский псевдоним, и сколько бы Светозар Чернов не отрекался, книги пишутся все-таки вдвоем), я уже пришла к мысли, что все – дошли до определенной черты, нужно регистрировать юридическое лицо. Просто потому, что у СЧ нет времени вести дела с реселлерами, а я как физическое лицо могу продавать только свои тексты. А вот теперь уже подтянулись те авторы, на которых я расчитывала еще на стадии планирования. И я надеюсь, что это был “огонь” для нас. “Воду” мы проходим сейчас, а о медных трубах, буде такие появятся, поговорим, когда придет время.

- Большое спасибо! У Вас история издательства очень интересная вышла – для стороннего читателя, конечно.

- Ну, она у нас даже и описана подробно. Я на днях дам ссылки. А как это – для стороннего читателя? Для стороннего читателя, а не для кого?

- Не для участников истории, я боюсь. Наверное, обошлось все дороговато в смысле сил и нервов.

- Все стоящее всегда так обходится. Я надеюсь, что Ваш журнал тоже станет плодоносить. Я очень романтическую вещь сейчас говорю. Хотя она потребует от Вас тоже достаточно.

Стоп. Я забыла про упомянутую Вами поэму, которую Вы переводили. Честно говоря, в первый раз слышу об этом произведении.

- О ней вообще никто не слышал. Поэт совершенно маргинальный – писал легкие стишки, дружил с Поупом, выпускал легкий же нравоописательный журнальчик. С нервным расстройством попал в сумасшедший дом и там, чтобы и правда не сойти с ума, начал писать поэму – по строке в день (несколько сложнее – там была четкая внутренняя композиция, но это не суть). Поэма эта – гигантский хвалебный псалом, в котором смешались библейские персонажи, животные, птицы. рыбы, растения и камни. Все они общим хором славили Господа. Смарт всякое сведение преломлял в этом ключе – и натурофилософию, и заметки из популярных журналов того времени – коротко говоря, чтение, опять же, смурное. Но я так полюбил этого человека, что пять лет переводил эту поэму. Наверное, как раз тогда я был совершенно счастлив, воплотившись в толстеньком нервном человечке. Публиковал я ее один раз, очень давно, еще в 90-х в журнале Новая Юность. С удивлением увидел как-то, что Ольга Славникова на цитатах из поэмы построила маленькую повесть (не помню, как называется).

P.S. С переводом поэмы  поэма Кристофера Смарта Jubilate Agno – безумный текст огромного мизантропа и влюбленного в весь остальной мир человека Сергей обещал познакомить на днях. Ну, а мы со своей стороны обещаем сообщать вам анонсы проекта “Искатели приключений”, знакомить с особенно полюбившимися текстами и рассказывать всякие интересные вещи.

Ваши

porcorosso: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] the_mockturtle в Двойные стандарты
Нет, нуачо.
Когда один эксцентричный миллионер вершит правосудие по собственному разумению, развивает кустарные нанотехнологии, подавляет рррреволюцию и рассекает на бэт-мобиле, это называется "Бэтмен: возрождение легенды" и собирает в прокате миллиард долларов США.
А у второго все то же самое, только на дельтаплане, но называется почему-то по-другому.

December 2012

S M T W T F S
      1
23 4 5678
91011 12 131415
1617 18 19202122
23242526272829
3031     

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 02:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios